Денис Соколов: происшедшее в Сургуте зря не признают терактом / фото https://www.facebook.com, "РИА Новости"/Ирина Швец

Руководитель Центра социально-экономических исследований регионов RAMCOM дал эксклюзивное интервью порталам vsemetri.com и tumix.ru

Российские спецслужбы не готовы называть инцидент в Сургуте, случившийся 19 августа, терактом. Не подтвердился пока и факт психического расстройства главного подозреваемого Артура Гаджиева. Федеральные телеканалы ограничились небольшой констатацией фактов, лишь некоторые интернет-издания говорили об угрозе ИГИЛ (террористическая группировка, запрещенная в России). Но все-таки, по словам Дениса Соколова, руководителя Центра социально-экономических исследований регионов RAMCOM, случившееся точно квалифицируется как теракт. Портал Vsemetri.com решил поговорить с московским экспертом, чтобы узнать о произошедшем подробнее.

Почему трагедию в Сургуте можно считать терактом

19 августа в Сургуте на одной из центральных улиц вооруженный молодой человек напал на прохожих, пострадали 8 человек. По словам очевидцев, его лицо закрывала маска, а на поясе висел муляж взрывчатки. Во время погони нападавшего ликвидировали. Через несколько дней запрещенная в России террористическая организация ИГИЛ сообщила о своей причастности к инциденту. Российские спецслужбы до сих пор не признали, что это был теракт.

— Денис Владимирович, трагедия в Сургуте, которая произошла в середине августа, это теракт?

— Теракт должен преследовать, например, политические цели. В случае с Артуром Гаджиевым — это цели, декларированные ИГИЛ. В любом случае это насильственная акция. Понятно, что к такому поступку человека приводят разные жизненные обстоятельства. Но до того, как совершить теракт, он принес присягу главарю ИГИЛ Абу-Бакру аль-Багдади, он сделал это как солдат Исламского государства.

Когда вы спрашиваете, теракт это или нет, ответить очень сложно. Где границы между терроризмом и другими формами насилия? Но в тех терминах, которые мы используем сейчас, это был теракт. Не ограбление, не бытовое преступление, не экономическое преступление, не разборка и не просто политическое убийство — не устранение конкурентов, хотя политическое убийство нередко квалифицируется как теракт.

— Тогда почему наши спецслужбы не говорят об этом и не признают случившееся терактом?
— Мне кажется, они зря так делают. На северном Кавказе насилие, которое там распространенно, — это вина и ответственность государства и государственных структур, региональных и федеральных. Но если мы говорим о конкретном случае с Артуром Гаджиевым, то он стоит наравне с терактами в Барселоне и Турку. Проблема в том, что ИГИЛ создало целый набор террористических практик, к которым легко присоединиться: есть цель, которая достаточно четко поставлена, есть идеология. Это действует во многом как вирус, такие вещи не столько вина региональных правительств и спецслужб, сколько следствие проблем второго городского поколения мигрантов, находящих в ИГИЛ для себя образец поведения. Сто лет назад были одни бомбисты, сейчас — другие. Радикально настроенных молодых людей всегда достаточно в обществе, их много. Но чтобы началась массовая или повторяющаяся история с насилием, нужно, чтобы кто-то эту историю организовал, чтобы появилась институциональная основа. И вот ИГИЛ как раз строит из этого глобальный проект.

Что мы должны знать о террористах

Артур Гаджиев, по данным СМИ, приехал вместе с мамой из Дагестана в Сургут. Его отец остался на родине, отбывает наказание в тюрьме за убийство в пьяной драке. Артур закончил 9 классов в Сургуте, учился в Сургутском политехническом колледже, но был отчислен после первого курса. Работал в охранном предприятии, однако также недолго, около двух месяцев.

— Можно ли говорить о неком портрете террориста, который устраивает подборные провокации в России? Справедливо ли говорить о том, что под влияние «Исламского государства» попадает зачастую северная молодежь?

— Не только северная. Это происходит повсеместно и в Европе. ИГИЛ стало центром притяжения именно представителей второго поколения мигрантских семей из исламских регионов. Но ислам — не причина радикализации, а способ ее оформления. Родители этих молодых людей приехали на заработки. Представители первого постсоветского поколения, которые приехали на заработки из республик Северного Кавказа и Средней Азии, бежали от проблем (первая и вторая Чеченская войны, разрушение колхозной экономики, безработица, бандитизм). Их дети, младшие сестры и братья, которые выросли, по сути, на севере, в Москве и Санкт-Петербурге, столкнулись со «стеклянным потолком» — с дискриминацией по этническому и религиозному признакам, да и собственной неготовностью конкурировать за рабочие места на равных. И это уже вопрос не столько к государству, это вопрос в целом к дискриминации по отношению к приезжим со стороны любого общества, в котором сложились какие-либо экономические практики и сети поддержки. Чужим нужно пробиваться. Первое поколение пробивается, опираясь на свои общинные сетевые структуры, второе поколение уходит от общины, но еще не приходит к интеграции в социуме, принимающем его. Второе поколение зависает между двумя стенами: с одной стороны, они не хотят оставаться в общине, они отстраняются от нее, с другой — не могут интегрироваться в наше общество. Во многом их исламизация и радикализация — ответ на это давление с двух сторон.
Поэтому чаще всего и в Тюмени, и в ХМАО, и в ЯНАО ислам не традиционный для татарских мечетей, не традиционный для нативных общин. Это уже новый — салафитский ислам, более фундаментальный. Именно его исповедует большинство молодых людей на постсоветском пространстве. Он протестный не потому, что более радикальный, он протестный, потому что изначально выстраивался из некого социального протеста против постсоветских элит, которые контролировали основные ресурсы, и против того общества, которое не принимает это поколение, как ему хотелось бы. Это протест против той конкуренции, в которую приходится вступать, а второе поколение не готово, потому что не хватает образования или связей. Это протест в мечети против устоявшегося порядка. Все вместе приводит к тому, что большинство молодых мусульман исповедует именно салафитский ислам. Который, кстати, в последние годы сильно меняется в сторону смягчения и усложнения. Но это — для тех, кто уже не первый год в исламе и ищет знаний. А неофит часто должен выбирать, признает он насилие или нет. Признание насилия решает массу проблем: с оружием в руках можно самоутверждаться. Для некоторых это становится предпочтительнее, чем многолетняя работа и учеба.
Что интересно, в Тюмени исламизация изначально шла при активном участии мигрантов из средней Азии и Узбекистана. До последнего момента в Тюмени и Тюменской области политика властей была более грамотной, чем в других регионах РФ. Была очень хорошо поставлена экспертиза религиозных национальных общин, и позиция правительства тоже была довольно открытая и гибкая. Был организован Конгресс религиозных объединений Тюменской области. Взаимодействие разных конфессий выстраивалось максимально гармонично. С десятых годов XXI века начались репрессии по отношению к салафитам, и гармония закончилась.

Как тюменские власти должны справляться с терроризмом

После случившегося Следственный комитет РФ возбудил уголовное дело, ведется расследование. В течение нескольких дней мировые лидеры принесли соболезнование жителям Сургута и пострадавшим. Слова поддержки выразили президент Франции, премьер-министр Бельгии. Официальных комментариев со стороны Владимира Путина, президента России не последовало.

— В таком случае, что нужно делать государственным органам? Необходимо работать с обществом, пытаться воспитывать в нем лояльность и толерантность? Тюменскому правительству стоит усилить контакт с конфессиями Тюмени?
— Я думаю, что хорошего и быстрого решения сейчас нет. Можно говорить, что демократические институты, открытое общество помогает. Да, конечно, оно помогает. Но в Европе или США эти действия полностью не спасают, там тоже существуют теракты. Демократизация, развитие экономических и политических институтов — это путь тяжелый, долгий, и мы до сих пор существенно не продвинулись по нему за последние 20 лет. Говорить, что это способ решения проблемы — немного похоже на демагогию, дискредитацию самой идеи демократии; никто не вернет конкурентные выборы и местное самоуправление.

Мне кажется, что единственными реально заинтересованными в том, чтобы это не повторялось, остаются семьи потенциальных террористов, общины, которые оказываются за них ответственными, и общество. Потому что для них это кошмар. Поэтому и программы поддержки должны быть точечными, чтобы дети членов общин не попадали в эти ловушки. Для того, чтобы заняться профилактикой этих вещей (терроризма), нужно поддерживать семьи, стремящиеся к просвещению и дерадикализации детей и младших братьев и сестер. Чтобы они получили доступ к экспертам, правозащитникам, знатокам религии, способным объяснить молодым людям, что с ними происходит и чем это может кончиться. А официозные программы дерадикализации часто оборачиваются освоением бюджета.

И второе направление — это насильственное пресечение действий таких институтов, как ИГИЛ. Это задача международных структур, военных и спецслужб. Они должны быть в курсе того, что происходит в этой среде, и предотвращать нападения. Однако террористические акции, которые идут с подачи ИГИЛ, гораздо сложнее предотвратить, чем любые насильственные действия, которые созревают внутри региона.
Такие организации, как «Исламское государство», «Имират Кавказ», не могут устойчиво существовать без финансирования и без людей, которые занимаются организацией деятельности. Но это не задача тюменского правительства, — причина за пределами территории региона.
— Мы в опасности?
— Понятно, что такие вещи могли произойти там, где представителей второго поколения мигрантских семей из республик Северного Кавказа и Средней Азии больше. Но есть примеры участия в террористических атаках молодых людей славянского происхождения. Терроризм действительно не имеет ни религии, ни национальности. Кавказцы и представители Средней Азии просто оказались целевой группой для пропагандистов и вербовщиков ИГИЛ. Но вероятность терактов есть в любом регионе РФ, где живет молодежь, которую можно отнести к целевой группе, поскольку именно сторонникам аль-Багдади доступны обкатанные ИГИЛ террористические практики. Но был Брейвик, и это тоже терроризм. Въехал житель США на автомобиле в демонстрантов, выступающих против расизма, или после сноса памятников — это тоже вид терроризма. Просто сейчас ИГИЛ транслирует практики нападения с ножами, нападения с автомобилями, которые доступны всем.
Вероятность того, что это может произойти в Тюмени или Сургуте, чуть выше, чем в той же Пензе, просто потому, что уровень миграции в северных регионах больше.

Как наше общество справляется с терактом

На третий день после трагедии в Сургуте руководитель чеченской диаспоры обратился к жителям города с предложением помочь семьям пострадавших. «Мы, как никакой другой народ понимаем, что такое террор, больше всех понимаем эту боль», — высказался Бислан Махмудов.

— Как изменится отношение после теракта к мигрантам? Ведь неприязнь может только усилиться.
— Это самое страшное, проблема только обострится. Проблема коллективной репутации: из-за того, что один человек попал под влияние ИГИЛ, ко всем мусульманам меняется отношение. Оно становится настороженным, агрессивным. И в данном контексте вероятность того, что в исламской среде появятся люди, готовые к радикальной деятельности, еще больше возрастает. Проблема в том, что стандартная реакция общества на эти действия — положительно обратная связь. В ответ на усиление вражды увеличивается насилие. В ответ на усиление насилия увеличивается вражда. Это и есть проблема.
— В Европе и США существует такая практика: после теракта проходят митинги с лозунгами «Нам не страшно», в которых также участвуют и мусульмане. Это правильная политика?
— Конечно. Просто с точки зрения запуска этих атак что наше общество, что европейское одинаково уязвимо. Однако что касается механизмов сдерживания, европейское и американское общества более жизнеспособны за счет общественной активности. У них религиозные организации считаются полноправными членами гражданского общества, они связаны между собой. У нас подобных механизмов очень мало.
— Одна из сургутских диаспор предложила свою помощь в патрулировании улиц сразу после конфликта.
— Потому что кавказские, среднеазиатские диаспоры прекрасно понимают опасность, они живут в ней. Условно говоря, они все время ждут погрома, живут в состоянии некоторой дискриминации и понимают, что полиция не на их стороне, что их мало кто защитит, поэтому они делают максимум, чтобы предотвратить беду и снизить напряжение. Было бы отлично, действуй так же остальные группы, но они, к сожалению, не консолидированы. Вот здесь появляются риски, связанные с нашим обществом. Поскольку наше общество атомизировано, то есть не завязано ни в какие сети (политические, общественные, по интересам), естественной его реакцией является страх, ненависть, недоверие. Это же первый и самый сильный ответ нашего общества на террористические действия. У нас нет механизмов, чтобы это сдержать.

Единственный способ профилактики — опереться на общественные организации, которые уже существуют — земляческие, религиозные. Они составляют маленький процент в обществе, но они компетентны и заинтересованы. Взаимодействие с ними нужно сделать эффективным.

Беседовала Марина Боровкова